Главная \ Без названия

Без названия

Снимок экрана 2020-06-15 в 15.31.38 О чем это я... А, ну да... 
Я о книге, которая никогда не станет книгой, а навсегда так и останется только рукописью, потому что написана по просьбе друзей и только для друзей. 
У нее даже не будет названия. 
А соберутся в ней истории из жизни – детективные, приключенческие, да и просто забавные. Но все исключительно правдивые: и о том, как я заработал, но не получил свой первый миллион, и о том, как и почему в действительности ушел с НТВ...
Едва будет написана новая глава, достойная всеобщего внимания, а не только внимания близких друзей, она обязательно найдет себе место здесь.
Пожалуй, начнем.

ИЗ КНИГИ БЕЗ НАЗВАНИЯ

Содержание:

Глава 14. Как меня поставили "ракушкой"

Глава 17. Как я дал гаишнику проср... 

Глава 21. Как я искал... труп

Глава 22. Как я попал под колпак КГБ

Глава 25. Как я отбил барышню у Аллана Чумака

 

Глава 14. Как меня поставили "ракушкой"...

Дядька в малиновом пиджаке, который в лихие девяностые носили бандиты и приближенные к ним бизнесмены, вперил в меня сверлящий взгляд и злобно прошипел: 
     
- Ты, браток, страх потерял... Тебе заплачено более 50 тысяч долларов, а ты набираешься наглости просить еще? Всё. Давай, до свидания...

Иметь гараж в начале девяностых мечтал всякий, у кого сбылась мечта иметь машину. Но кирпичное строение было не всем по карману, а потому в моду вошло то, что было дешево и сердито – металлические пеналы, в просторечии «ракушки».

Редкий газон во дворе или даже детская площадка не были усеяны этими металлическими монстрами - разной конструкции, высоты и ширины, новыми и ржавыми. Пейзаж они не украшали, но служили средством успокоения для новоиспеченных автовладельцев: украсть машину из такой груды железа без шума и пыли было едва ли возможно – ворота пенала открывались с грохотом ниагарского водопада и скрежетом разваливающегося «Титаника».

А похищали машины в те годы совсем не в детских масштабах: в одной только Москве каждый день не менее 100...

Столичный мэр Юрий Михайлович Лужков, однако, не разделил чаяний озабоченных автовладельцев и в начале нового века объявил «ракушкам» беспощадную войну. Правда, на истребление пеналов он отправил не танки - за дело принялись бульдозеры и тракторы. Но эффект был тот же: от двух-трех сотен ежедневно сносимых «ракушек» оставалась лишь груда искореженного железа.

Под пресс, увы, попала и моя собственная ракушка. И мои новенькие «Жигули» остались под открытым небом – легкая добыча для алчущих угонщиков.

«Жигули» мои вскоре увели. Тихо так, непринужденно...

Я рвал и метал! Ни ракушки, ни машины! Убытки по тем временам были колоссальны!

И под руководством моего учителя адвоката Леонида Ольшанского я принялся строчить для газеты «Московский комсомолец» статейки о беззаконии столичных властей. «Сносить имеют право только по решению суда, а не по собственной воле» - с пролетарским гневом писал я, «и только с помощью судебных приставов, а не наемных тружеников с южного зарубежья». Столичного мэра – к ответу!

И обиженный Лужковым народ, подстрекаемый в хорошем смысле слова газетными публикациями, сам повалил в суды – доказывать, что ракушку снесли незаконно, а потому обязаны ее вернуть, да еще и возместить причиненный при ее варварском сносе ущерб.

Первым дрогнул Измайловский суд. Жалобу на незаконные действия районной Управы он удовлетворил!

И понеслось...

ракушка Из моей пишущей машинки едва успевали вылетать страницы с отчетами о таких же решениях других судов, а «Московский комсомолец» едва успевал их публиковать.

Моторизованный народ воспрял духом. Вместо старых снесенных ракушек во дворах начали появляться новые. На покупку ракушек снова выстроилась очередь!

На пике нашего триумфа Ольшанский заговорщически шепнул мне:

- Слушай, жулик! По-моему, мы с тобой уже давно заслужили по новой ракушке. Как думаешь?

Я взял под козырек и разыскал в Москве Ассоциацию производителей пеналов, созданную основным поставщиком «ракушек» Самарским заводом «Электрощит».

Ее глава (ни фамилии, ни имени уже не вспомню) встретил меня как родного:

- А... Травин! Ну как же... Очень рад. Очень...

Рад был и я. На горизонте уже мерещился новый металлический пенал. Точнее, два – для меня и для учителя.

Просить для себя я никогда не умел. Поэтому краснел и что-то невнятно бормотал: мол, нам бы ракушечку, как говорится, в презент. Мы же вон, как продажи вам подняли!

Но глава в малиновом пиджаке, который в лихие девяностые носили бандиты и приближенные к ним бизнесмены, вдруг сменил милость на гнев, вперил в меня сверлящий взгляд и злобно прошипел:

- Ты, браток, страх потерял... За твои статейки тебе заплачено больше 50 тысяч долларов, а ты набираешься наглости еще и ракушку просить? Всё. Давай, до свидания!

У меня внутри словно что-то оборвалось. Я похолодел, извинился, попятился задом к двери и тихо вышел.

В коридоре я взял себя в руки. «Что за чушь? Какие 50 тыщ?» - поразила мозг мятежная мысль. И я снова постучал в дверь.

- Извините, - с комсомольским нахрапом я шагнул прямо к его столу. – Но никаких денег я не получал. Лично вы мне платили?

Дядя в малиновом пиджаке достал из стола папку-скоросшиватель и принялся перелистывать вырезки из газет:

- Твои?

- Конечно, - согласился я. – Фамилия же под ними моя.

- За эту, - он ткнул пальцем в вырезку, - тебе было заплачено... если память не изменяет... 3 тысячи зеленых. За эту – кажется 2... А вот за эту точно помню 5! Тут ты молодец! Ты вынудил в интервью заместителя мэра Ресина дать честное слово, что сносить ракушки пока не будут. О! Подожди, могу точно назвать все выплаченные тебе суммы.

Он выудил из шкафа папку с договорами и положил передо мной. Это были договоры между его Ассоциацией и неким рекламным Агентством «Чеботарев и партнеры».

Агентство принимало на себя обязательства периодически уговаривать некоего Травина готовить для газеты «Московский комсомолец» статьи о способах защиты законных прав владельцев ракушек. И регулярно публиковать хронику выигранных в судах дел.

И Травин, как следовало из Актов о выполненных работах, задания Агентства всегда выполнял. Правда, не всегда по установленному Агентством графику. Но вдохновение ведь непредсказуемо! Есть оно - Травин пишет, нет его - Травин ждет...

Ассоциация исправно платила рекламному Агентству, как посреднику и организатору моего вдохновения, немалые деньги, львиную часть из которых, надо полагать, должен был получать я.

Какой-то прохиндей, видимо, выдал себя за особу, приближенную к Травину, и гарантировал, что по его заказу Травин не покладая рук будет сочинять статьи на интересующую заказчика тему.

Лихо!

Я вернул папку малиновому пиджаку:

- Могу ли я встретиться с кем-нибудь из этого Агентства в Вашем присутствии?

Пиджак, уже догадываясь, что дело нечисто, снял трубку и набрал номер:

- Чеботарев, друг мой... Не сочти за труд...

Через час в кабинете появился Чеботарев – в кожаных штанах и куртке, в широкополой кожаной шляпе. И привычно развалился в кресле.

 Глава Ассоциации кивнул в мою сторону:

- Леша, ты знаешь, кто это?

Леша смерил меня с головы до ног и безразлично вымолвил:

- Понятия не имею.

- Это тот самый Травин, которому ты заказываешь статьи в «МК»...

На лице Чеботарева не дрогнула ни одна жилка.

Предотвращая неудобные для него разборки, он вскочил и взял инициативу в свои руки:

- Я обещал Вам статьи Травина? – Он холодным взглядом уставился на главу Ассоциации и ткнул пальцем в ту самую папку. – Так вот они. Я выполнил условия нашего договора?

Глава развел руками и согласно кивнул.

- А тебе я денег обещал? – Чеботарев повернулся ко мне.

Теперь я развел руками и растерянно покачал головой:

- Нет.

Чеботарев выдержал победную паузу, вернулся в кресло, закурил дорогую сигарету и с ухмылкой произнес:

- Значит, все по-честному.

С главой Ассоциации мы пришли к общему мнению, что директор рекламного Агентства «Чеботарев и партнеры» действительно никого не обманул.

На том мы и расстались.

Чуть позже волею случая мне раскрылись подробности трюкачества Леши Чеботарева. В его Агентстве трудились всего два человека: он - генеральный директор, и его жена – бухгалтер.

Каждое утро любимая супруга вытаскивала из почтового ящика свежий номер газеты «Московский комсомолец», штудировала его вдоль и поперек, а при обнаружении очередного опуса Травина поднимала с дивана любимого супруга.

Тот надевал свою любимую шляпу и опрометью несся к директору Ассоциации производителей пеналов. Там подписывался акт о выполненных работах, очередная моя статья препровождалась в папочку, и стороны удовлетворенно пожимали руки.

...Ракушкой я так и не обзавелся.

Ну и ладно. Похищенную у меня машину все-равно не нашли...
 

Глава 17. Как я дал гаишнику проср...

- Ты мне что-то подмешал в чай? – сотрудник ГАИ был бледнее белых полосок на своем жезле, держался за живот и смотрел на меня волком. 
          
За его спиной виднелась протоптанная в кусты тропинка...

Уже не припомню точно, когда это было. Кажется, лет 30 назад, не меньше.

По Ленинскому проспекту я ехал из центра домой, ничем не выделяясь среди однообразных «Жигулей» и «Волг». Но сотруднику ГАИ, топтавшему землю на пересечении Ленинского и Ломоносовского проспекта, я все-таки чем-то приглянулся.

- Старший лейтенант... ГАИ Гагаринского района... Документы, пожалуйста.

В бумажнике среди шоферского набора обязательных документов лежал и не обязательный – визитная карточка корреспондента газеты «Московский комсомолец». Каюсь: на заре своей водительской биографии будучи наслышанным от старожил советских дорог о беспредельщиках в погонах, не нашел ничего лучшего, как ненавязчиво знакомить всякого проверяющего с моим журналистским статусом. Ведь в те годы пишущую братию еще побаивались – сказывалось наследие советских времен.

- О! – воскликнул старший лейтенант и заулыбался. - Так ты из газеты! Читаю. Знаю...

Интерес к документам у него пропал, зато образовался неподдельный интерес ко мне. Оно и понятно: подвернулся удобный случай нажаловаться журналисту на тяжелую милицейскую жизнь.

- Ты лучше вот, о чем напиши, - он украдкой посмотрел по сторонам, словно опасаясь чужих ушей, - с этой перестройкой зарплату нам сократили, народ разбежался, работать некому... Я вот тут с утра отстоял одну смену за себя, а теперь еще и как в песне «за того парня» буду стоять до вечера вторую. Ни в кустики отойти нельзя, ни тем более пойти поесть – правительственная трасса, то проверяющий встанет над душой, то обеспечиваю спецпроезд... Ну, сам знаешь, кому.

Словоохотливый лейтенант мне тоже приглянулся – он легко развеивал миф о врагах в милицейской форме.

Знакомство мне показалось весьма полезным и даже сулящим некую гарантию моей неприкосновенности, ибо куда бы я не ехал, мой путь из дома всегда лежал через этот перекресток. А, стало быть, и через владения старшего лейтенанта.

И я тоже перешел на «ты» - дружить, так дружить!

- Очень голоден? – я изобразил искреннее сочувствие.

- Как волк, - отрапортовал он.

Повод предложить ему стакан чаю был непоколебим – надо было выпить на брудершафт.

Я пообещал, что через час-другой поеду из дома в обратную сторону и кроме термоса обязательно привезу ему еще и булочку с маслом.

стак На обратном пути, издалека увидев мои «Жигули», он чуть ли не бросился под колеса. Жадно вцепившись в пакет, он пулей влез в стакан (в 90-е годы стаканом окрестили стеклянные будки на кривой ножке, которые стояли на всех крупных перекрестках) и принялся жадно уплетать.

С чувством исполненного дружеского долга я оставил его и булочку наедине друг с другом.

Вечером того же дня я остановился поближе к стакану на ножке (стоять там не разрешалось, но мне уже было можно) и принялся выискивать лейтенанта. В поле моего зрения он появился сам, но вовсе не оттуда, откуда я его ждал. Он как-то настороженно подкрался к моей машине и подозрительно окинул меня взглядом.

 - Ты мне что-то подмешал в чай? – лейтенант был бледнее белых полосок на своем жезле и держался за живот.

За его спиной виднелась протоптанная в кусты тропинка...

Я опешил.

- Да ты что! Как можно?! Этот чай на обед пил и я. Да и булку такую же съел. И живой, как видишь...

- Вот ты живой, а я... Я десяток раз в кусты уже сбегал! - он бросил мне на заднее сиденье термос и растворился в наступающих сумерках.

Убедить лейтенанта, что я не диверсант, не было никакой возможности. Да и нужды, наверное, тоже.

И через этот перекресток я больше не ездил.

...В редакции «МК», как только я поведал в красках эту историю, по коридору пронесся чей-то вопль «Ай, да Травин! Дал менту проср...»1. И хотя это было сущей неправдой, для коллег это не имело значения. Главное – прикольно.

И настиг меня печальный вывод: не задалась у меня дружба с придорожной милицией. Делать для них добрые дела я просто не способен.

Вот с тех пор и не делаю...


"Проср..." - видимо, автор имеет в виду просроченный чай (прим. редактора).


Глава 21. Как я искал... труп

По ночам она снова видела свою Ленку, но теперь уже худую, истрепанную, с провалившимися глазами, полными слез, с распростертыми в мольбе руками, и крепко вцепившихся в нее армян, а может быть, азербайджанцев - черт их разберет. И слышала по-звериному истошный вопль, от бессилия переходящий в шепот: "Мамочка! Забери меня... Я умираю...".

На перроне вокзала города Ржева он выхватил нас из толпы, едва мы вышли из московского поезда, и принялся горячо пожимать мне руку.

– Следователь капитан Ковалев. Это я звонил вам... Без вашей помощи мне никак... Спасибо, что помогли найти господина Николаева, - капитан схватил руку известного экстрасенса и пожал ее с особым почтением .

В гостиницу мы отправились без милицейского эскорта, на городском автобусе. Всю дорогу молчали.

- Так надо, - объяснил Ковалев. - вы здесь инкогнито. Учтите это, когда в гостинице будете заполнять «карту гостя». Завтра я вам все объясню.

Нарушив покой скучающего администратора, в десятом часу вечера мы заняли вполне приличный номер и вскоре улеглись спать.

Ночью нас разбудил настойчивый стук в дверь и требование немедленно предоставить Жорика.

Рано утром позвонил Ковалев.

- В этой большой деревне ни хрена не скроешь: о вашем приезде уже весь город знает. Теперь кое-кто хочет узнать – кто же вы.

- Да-да, - подтвердил Николаев, - ночью у нас искали какого-то Жору.

- Какого, к черту, Жору! Кроме вас этой ночью в гостинице никого не было. Ладно, через час жду вас у кинотеатра.

Гостиничный ресторан, куда мы спустились позавтракать, обещал разнообразные блюда русской кухни и в этот ранний час был также пуст, как и наши желудки.

- Картошки и котлет нет. Кончились, - официант развел руками. - Салата тоже нет. Ничего нет…

Наша робкая попытка сослаться на меню привела его в бешенство:

- Не нравится, тогда покиньте заведение.

В дверях нас остановил плотного телосложения человек весьма интеллигентной наружности:

- Ради бога извините. У нас все есть. Мы сейчас же накроем вам стол. Окажите только маленькую любезность – напишите в «Книгу жалоб», как вам нахамили. Мы давно ищем повод, чтобы уволить этого наглеца, но, увы, - он театрально вздохнул, - никто не хочет писать.

Вернувшись к столику, мы обнаружили его покрытым чистой скатертью и уставленным блюдами, которых явно никогда в этом ресторане не видело даже меню. На углу лежала «Книга жалоб».

Однако, только утолив голод, мы взяли ее в руки и размашисто расписались под заранее кем-то сочиненной … благодарностью.

В дверях нас остановил «интеллигент»:

- Еще раз извините. Но вы не указали место своей работы, - он открыл «Книгу» и ткнул пальцем: - вот здесь.

Минуту спустя, когда мы, сохранив свое инкогнито, были уже за дверью, он внимательно вчитывался в название несуществующей конторы, а прочитав его, буквально выдохнул: «козлы!»

***

У местного кинотеатра в 9.15 утра нас встретил Ковалев:

- Это единственное место, где можно поговорить без свидетелей.

Он сел на скамейку, закурил и, выдержав паузу, словно собирался с духом, начал:

- В этом городе самый крупный бизнес – производство кожаных изделий. Шьют курточки, пальтишки… Неплохо шьют. Настолько неплохо, что «упаковали» в кожу и нашего начальника, и шефа управления госбезопасности, и прокурора. Вся городская верхушка не только одевается там, но и, похоже, отмывает немалые деньги. Поэтому реальная власть в городе сегодня у владельца компании – некоего Ашота. Я не знал об этом, когда случайно год назад попал в этот городишко и остался работать. Так получилось, что я сразу же полез туда, куда не надо. «Кожаная» мафия тогда была еще не столь могущественна, а потому меня лишь вежливо предупредили. Позже я убедился: здесь практически от любого уголовного дела ниточка тянется к ней. Выходит, надо совсем сложить руки. А я так не могу…

Ковалев швырнул в кусты недокуренную сигарету и полез в карман за новой.

- Две недели назад без вести пропала пятнадцатилетняя Лена Аксакова. Уверен, что к «кожаной» мафии ее исчезновение не имеет отношения. Иначе бы мое начальство не поручило расследование именно мне. Более того, оно поставило срок – месяц. В общем, через две недели я буду переведен в какую-нибудь деревню на понижение. Это, конечно, абсурд. У нас на каждом следователе годами «висят» до двадцати пропавших… Просто нужен повод навсегда убрать меня из органов.

- Так что же я могу сделать? – Николаев откинулся на спинку скамейки, - Победить мафию?

- Нет, помочь мне найти девочку.

- В условиях полной конспирации? – Николаев усмехнулся.

- Видите ли… Любого нового человека здесь замечает сразу весь город. Если же этот человек – рядом с сотрудником милиции, то особый интерес к нему питает мафия. Местных сыщиков она, понятно, не празднует. А командированных из «центра» вычисляет раньше, чем начальник ОВД, и тщательно «пасет». Я и сам нахожусь в дурацкой ситуации: объяснить бандитам, что вы – экстрасенс, значит поставить под их удар вас – кто знает, может быть, вы способны видеть больше, чем вся Петровка, 38… И не могу доложить о вас начальству, ибо это будет хороший повод объявить мне о профнепригодности за применение сомнительных методов. В общем, решайтесь…

Николаев на секунду задумался:

- М-да, вы не оставили мне выбора.

***

С фотографии на Николаева смотрела большеглазая девчушка в школьном платьице, с роскошной косой и по-детски наивным выражением лица.

Он долго разглядывал снимок, водил над ним ладонью то левой, то правой руки, то вдруг отрешенно замирал.

- Я должен вас огорчить, - выдохнул он, отложив фотографию, - девочка мертва… Сначала ее изнасиловали. Двое или трое… Потом… В общем, она изуродована. До неузнаваемости... Дайте мне карту города.

Через минуту Николаев обвел на карте карандашом новый жилой квартал и задумчиво произнес:

- Труп искать, похоже, надо здесь.

Ковалев встрепенулся:

- Там живет некто Александр Бельский, друг Аксаковой, и кажется, очень близкий. Он был последним, кто ее видел.

В 14.10 мы были в районе новостроек. Николаев пошел вперед, остановился у дома Бельского и обернулся:

- Этот?

Ковалев кивнул.

Дверь в подвал оказалась взломана, а сам подвал завален строительным мусором. Спотыкаясь, с рамкой в руке, Николаев обошел его и остановился в углу, под трубами:

- Здесь…

лоп Лопаты я раздобыл на соседней стройке и вместе с Ковалевым начал рьяно копать. Перекопали едва ли не весь подвал. Но ничего не нашли.

А потому изрядно уставшие и раздосадованные, в 18.20 мы выбрались из подземелья и поднялись на шестой этаж, в квартиру Бельского.

Дверь открыл двадцатилетний верзила и, увидев Ковалева, слегка побледнел.

- Саша, - сказал капитан, - с тобой хочет поговорить вот этот человек, - и показал на Николаева.

Бельский стоял как вкопанный, пока Николаев не улыбнулся:

- Пожалуй, нет, не хочу…

В лифте он объяснил:

- Этот вовсе ни при чем. Я вижу… Он и сам тяжело переживает. Не надо лишний раз травмировать парня. А кто еще был с Аксаковой в тот вечер?

- Наташа Ремизова – ее одноклассница. Безумно влюблена в Бельского, а потому тихо ненавидит Аксакову. Тот вечер, кстати говоря, их любовный треугольник отметил скандалом.

Дома Ремизовой не оказалось. Мать Наташи – состарившаяся раньше времени, невероятно худая женщина – лишь тихо всхлипнула:

- Она опять там…

В больницу мы приехали уже затемно. Дежурная медсестра открыла дверь в палату кожно-венерологического отделения и выкрикнула:

- Ремизова! Мы тобой гордимся. К тебе аж три мужика сразу…

Ремизова выглянула из-за двери:

- Не завидуй, дура, это менты.

В сквере у больницы на скамейке Николаев долго разглядывал Ремизову, пока та не оскалилась:

- Ну, че уставился-то?

- Наташа, - очнулся Николаев, - лгать мне бесполезно. Скажи правду: что ты делала в тот вечер?

- Если правду, то е…, пардон, трахалась. - И, обернувшись к Ковалеву, спросила: - Все рассказывать?

Ковалев кивнул.

- Ну, тогда так. В пятом часу я пришла к Бельскому домой, звонить не стала – хотела сюрпризом, открыла дверь…

- У тебя был ключ?

- Да, летом мать выгнала меня из дома, и я, пока мать Бельского была на югах, неделю жила у него. Так вот, открыла дверь, вошла в комнату и вижу: трахаются. Глаза у обоих от неожиданности на лоб полезли. В общем, картина Репина «Не ждали». Говорю им: «Подождите, я с вами…». А Ленка, идиотка, взбрыкнула и на Бельского с кулаками: мол, ты и с этой блядью? Схватила шмотки и в истерике убежала. Больше мы ее не видели.

***

В 9.00 у кинотеатра стояла белая «шестерка» с московскими номерами. Рядом с водителем сидел Ковалев:

- Это мой двоюродный брат, два дня он в нашем распоряжении.

- Весьма кстати, - обрадовался Николаев, - нам, видимо, предстоит поездка за город.

Карту прилегающих к городу районов Николаев буквально пожирал глазами, щупал, гладил ладонью и, куда-то указав пальцем, спросил:

- Что здесь?

- Станция аэрации, отстойники. В общем, гадюшник.

К станции мы подъехали со стороны леса, что, впрочем, не спасло нас от стойкого зловония. Дважды прочесали лес вдоль и поперек, с трудом сдерживая рвотные позывы.

Меньше всех повезло брату Ковалева: в 14.50 его все-таки скрутило. Согнувшись под деревом, он приготовился блевать, как вдруг отскочил в сторону.

Под деревом, присыпанный осенними листьями, лежал полуобгоревший женский труп…

***

эксперт В 15.40 в лес въехала машина заместителя прокурора города и начальника следственного отдела ОВД.

Предварительный осмотр показал: труп 16–17–летней девушки с признаками насильственной смерти, полностью обгоревший в верхней части. Смерть наступила предположительно две недели назад.

Вечером того же дня мы нанесли визит Вере Александровне – матери Лены.

Николаев взял ее руки в свои и, глядя прямо в глаза, сказал:

- Будьте мужественной. Ваша дочь, к несчастью…

Вера Александровна не шелохнулась.

- Сегодня в лесу, в трех километрах от города, - Ковалев неуверенно встал из-за стола, - найден труп. Но выводы делать рано…

Последние слова Вера Александровна уже не слышала. Крепкие руки Ковалева едва успели подхватить ее. В 21.50 в бессознательном состоянии ее увезла «скорая».

На рассвете нам предстояло возвращаться в Москву: Николаев был уверен, что его помощь здесь больше не потребуется.

В 6.30 утра нас разбудил телефонный звонок, Ковалев нервно извинялся и просил подождать. В 9.15 к гостинице подъехала белая «шестерка» с разбитым лобовым стеклом, раскрошенными подфарниками и мятыми боками. Брат Ковалева выглядел немногим лучше: в синяках и ссадинах.

Капитан вышел из машины, смачно выругался и показал на брата:

- Остался на ночь в машине, чтобы ее не разбили, так ее разгромили вместе с ним, допытывались, кто такой и зачем приехал. Ублюдки…

Прощались мы демонстративно, так, чтобы весь город знал о нашем отъезде.

***

До проведения экспертизы на установление личности погибшей было еще целых три дня. Терять время в пустом ожидании Ковалев не мог, поэтому вызвал на опознание тех, кто по уцелевшей нижней части туловища мог определить, принадлежит ли тело Аксаковой. Сделать это могли только два человека – Вера Александровна и Бельский.

…В больнице, куда накануне доставили Веру Александровну, Ковалева встретил высокий седовласый главврач:

- Да вы с ума сошли, - всплеснул он руками – какое опознание! У нее обширный инфаркт.

Время уходило. Последней надеждой оставался Бельский. Вечером того же дня Ковалев встретил его у подъезда:

- Завтра мы поедем с тобой в Тверь на опознание…

Бельский удивленно вскинул брови.

- Ты не ослышался. Лену, похоже, убили.

Бельский вздрогнул и закрыл глаза. Мышцы в уголках его губ нервно задергались:

- А почему я?

- Видишь ли, Саша… Лицо зверски изуродовано. Опознать можно лишь по особым приметам на нижней части тела…

Повисшую в воздухе тишину Бельский порвал истерикой:

- Статью мне шьете?! Не трахался я с этой несовершеннолетней. Слышите? Не тра-хал-ся ни разу, ни пол раза! Ремизова, потаскуха, из ревности натрепала!

Бельский поперхнулся, закашлялся и выдавил:

- Оставьте меня в покое.

Это был тупик. Через десять дней у Ковалева истекал отпущенный ему срок…

***

Утром в его кабинете зазвонил телефон:

- Главный врач горбольницы беспокоит.

Ковалев приподнялся со стула:

- Я могу встретиться с Аксаковой?

- Пока нет. Я звоню по другому поводу. К ней приходила сотрудница. В палату мы ее, разумеется, не пустили, так она попросила медсестру передать Аксаковой, что позавчера видела ее дочь в Москве, на Рижском рынке...

Вечером сотрудница Аксаковой - Таня Перова уже сидела в кабинете Ковалева:

- В позапрошлые выходные я ездила в Москву. Иду по перрону вокзала, вдруг вижу – на соседней платформе вроде Ленка. Разглядеть толком не успела – между нами встала электричка. Верке, правда, ничего не сказала – зачем, если не уверена. А в эти выходные на Рижском рынке – чуть ли не нос к носу! Мне бы за руку ее схватить, но она прыткая... Так и улизнула. Изменилась очень…

Ковалев еще толком не знал, зачем наутро поедет в Москву, но точно знал, что поедет.

***

В отделе внутренних дел Ковалев представился его начальнику, посвятил в перипетии дела и спросил:

- Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

Майор вышел из-за стола, подошел к окну и, глядя на торговок с мешками, сказал:

- Ну, вы, капитан, авантюрист. Хотите найти иголку в стоге сена, не будучи  уверенным в том, что она там есть. Да и вы же видите – это не вокзал, это муравейник! А лишних людей у меня нет.

Майор вернулся к столу, из стопки аккуратно сложенных документов вытащил свеженькую ориентировку и положил перед Ковалевым:

- Я вижу, вы и без нас хорошо справляетесь.

Ориентировка гласила: «В результате оперативно-розыскных мероприятий, проведенных ГУВД г. Твери, установлена личность потерпевшей, труп которой обнаружен на территории станции аэрации вблизи города Н., - Шаброва Ольга Станиславовна, 1970 года рождения. По подозрению в убийстве  разыскивается…».

У Ковалева пересохло во рту. Опознавать больше никого не требовалось, ибо найденный полуобгоревший труп, как теперь случайно выяснилось, Аксаковой не принадлежал.

Ковалев вскочил со стула и выпалил:

- Я знаю, где эта «иголка»!

Трое суток он бродил по Рижскому рынку и вокзалу, обшаривал перроны и закоулки, жадно всматривался в каждого, кто встречался на пути, пока в изнеможении не свалился в зале ожидания. Спать ему пришлось недолго: безобразно толстая тетка – дежурная по вокзалу двинулась на улицу. В дверях она едва не сшибла с ног лейтенанта:

- О, Леха! Ты мне и нужен. Там какой-то мужик третий день все чего-то вынюхивает. А теперь сделал вид, что спит.

Лейтенант прихватил по дороге сержанта и направился в зал ожидания.

Ковалев проснулся от резкого толчка в плечо, протер распухшие глаза и сел. Голова гудела как паровоз. Тупо уставившись куда-то сквозь  стражей порядка, он вдруг словно протрезвел: у кассы в окружении двух армян или азербайджанцев - черт их разберет – стояла худая, истрепанная, с провалившимися глазами Ленка. 

img_sSYwiP В зверином прыжке он перелетел через сержанта, успев лишь бросить: «Ребята, потом!», и от подножки, ловко подставленной лейтенантом, с грохотом растянулся на полу. В ту же секунду чье-то колено припечатало его лицо к луже крови, хлыставшей из разбитого носа. Лишь когда щелкнули наручники, Ковалева подхватили и поставили на ноги. Он сплюнул кровью и обернулся к кассам: ни Ленки, ни армян там уже не было.

В дежурной части ОВД с него сняли наручники и предупредили: «Сиди тихо, не рыпайся».

Из внутреннего кармана он вынул удостоверение следователя и положил перед дежурным:

- Я хочу видеть вашего майора.

Майор  пришел сам и, остановившись у порога, хохотнул:

- Батюшки светы... Так это вы кого-то задержали или вас?

Ковалев потрогал спекшуюся на лице кровь и поморщился:

- Я очень прошу вас: скажите вашим молодцам, чтобы не мешали работать.

Майор насупился:

- Ну, да. Сейчас я вас представлю всему личному составу. Вы сами виноваты, капитан. На службе надо ходить в форме. Хотите совет? Прикиньтесь бомжем, и вас никто не тронет. Бомжи, на ваше счастье, никому не нужны…

***

Беготня седьмые сутки подряд между рынком и вокзалом уже не казалась такой изнурительной – Ковалев теперь точно знал: Аксакова где-то здесь.

В 17.40 в очередной раз вдоль и поперек безуспешно прочесав платформы, Ковалев отправился на Рижский рынок. У входа на территорию его будто облил кипятком визгливый женский голос: «Ироды, вы что же с девкой творите?».

Ковалев повернулся и остолбенел: двое армян вталкивали Ленку в такси.

Мгновенно собравшись, он подлетел к машине и мощным ударом ноги одного уложил на землю. Второй, уже сидевший на переднем сиденье, в испуге захлопнул дверь и поднял стекло. Под молниеносным ударом локтя стекло осколками влетело в салон. Схватив армянина за волосы, Ковалев вытащил его через окно и зверским ударом колена размозжил ему нос. Затем вскочил на переднее сиденье и приказал: «Трогай!»

Но еле живой водитель лишь жадно глотал воздух.

- Трогай, тебе говорят, - Ковалев вытащил удостоверение и ткнул им прямо в нос таксиста.

Насмерть перепуганная Ленка сидела на заднем сиденье и всю дорогу лишь тихо плакала.

На квартиру к своему брату Ковалев привез ее в седьмом часу и сразу же вызвал «скорую». Через сорок минут врач сделал ей укол, от которого она тотчас же уснула, вывел Ковалева в коридор и сказал:

- Нужен стационар. И чем раньше, тем лучше…

***

Тянуть Ленку за язык Ковалев пока не собирался. Однако утром, лишь проснувшись, она, как загнанный зверек, забралась на кровать в угол и заговорила сама. Мешать ей Ковалев не стал –  Ленку словно прорвало…

- После уроков я собиралась к Бельскому, но мать встала на пороге и сказала, что не пустит. Она его терпеть не могла. Я ответила, что если бы здесь был отец, он бы мне не запрещал, потому что Бельский ему нравился. Тогда она хлопнула за мной дверью и вслед крикнула: «Ну и иди к своему отцу!». От Бельского я ушла около пяти вечера и решила, что домой не пойду. После того как моя мать развелась с отцом, он уже год живет в Москве. И я поехала к нему. На вокзале ко мне подошли двое  черномазых и спросили, хорошо ли я знаю город. Я ответила: «Не очень…». Тогда один из них не на русском что-то сказал другому, и тот засмеялся: «Вот мы тебе его и покажем!». Они взяли меня под руки и потащили вдоль путей. Я страшно закричала, тогда один из них вытащил нож и пригрозил, что убьет. Под мостом они втолкнули меня в машину и привезли на квартиру. Нет скорее – в ночлежку: кроме десятка кроватей там больше ничего не было. Четыре кровати занимали мои ровесницы. Их лица я почти не запомнила: каждые два-три дня девчонок куда-то увозили и на их место привозили других. Потом я случайно узнала: под видом туристической группы их отправляли в Турцию, на работу в бордели. Каждую ночь на девчонок залезали по несколько человек. У них это называлась  «предпродажная подготовка». На третий день должны были увезти и меня, но утром пришел один из них и сказал: «Тебе повезло. Ашот оставляет тебя для себя». С того дня ко мне в постель никто не лез…  Ашот говорил, что я сижу у него на шее, а должна кормить себя сама, и на шестой день меня привезли на Рижский рынок, под присмотром поставили торговать цветами. Дней через десять на рынке я случайно увидела мамину подругу - Татьяну  Алексеевну Перову, хотела вырваться и подбежать к ней, но подумала, что тетя Таня защитить меня от них не сможет, а побегов они не прощают… В ту минуту по моим глазам они все поняли. Вечером Ашот раздел меня и избил. Сказал: «Забудь и думать».

  Ленка съежилась, подобрала под себя ноги и разрыдалась.

  - На рынок меня больше не возили. Шесть дней в неделю я должна была стирать их белье и постели, вылизывать ночлежку. «Выходным» был четверг. В этот день меня возили торговать цветами на рынок…

  Ковалев заскрежетал зубами:

  - Ты запомнила, где этот дом?

  Ленка кивнула:

  - На всю жизнь.

  Десять минут спустя она сидела в машине одетая – для конспирации – в немыслимые одежды, и показывала дорогу.

  …От вида серой пятиэтажки у нее начались нервные судороги. Ковалев склонился над ней:

  - Покажи только этаж…

  Повернуть голову в сторону дома она была не в силах, а потому лишь прошептала:

  - Там разбито окно. Девочка пыталась выброситься… 

***

В 12.10 Ковалев и Ленка пересекли московскую кольцевую и только тогда, кажется, спокойно вздохнули.

В 12.15 квартиру на Башиловской взял ОМОН, освободив пятерых юных «наложниц». Обыск закончился извлечением на свет автомата АКМ, двух пистолетов ТТ, валюты и шестнадцати поддельных загранпаспортов. В 16.35 засада, оставленная в квартире, взяла и Ашота.

В это же время за двести километров от Москвы Ленка стояла перед дверью больничной палаты, за которой лежала ее мать, и не решалась войти.

Внизу, в приемном отделении, прислонившись к стенке, на ступеньках лестницы сидел Ковалев…

***

Из  одной больницы их выписали в один день. Вера Александровна торопилась встретить Новый год в другом городе, в новой квартире, а потому спешно упаковывала вещи.

Куда они переезжают, не ведал даже Ковалев.

Он понимал, что там Ленке предстоит начинать новую жизнь. 

В  основу повествования положены реальные факты и события, происходившие осенью 1989 года в городе Ржев Тверской области.
 

Глава 22. Как я попал под колпак КГБ...

На протяжении месяца в КГБ меня вызывали раза три. И каждый раз разговор был ни о чем. Складывалось впечатление, что комитетчики выявили в районе всех диверсантов, но остался единственный неразоблаченный оплот шпионской сети – это я.
      Вскоре меня оставили в покое. А в райком комсомола из отделения КГБ полетела негласная депеша: «неблагонадежный».

Задатки матерого карьериста у меня обнаружились уже в 19 лет от роду. По великому блату мне удалось проникнуть в Сокольнический райком комсомола и занять тепленькое местечко референта отдела пропаганды и агитации.

Едва меня утвердили, на дверь кабинета я с вожделением пришпандорил огромную табличку с должностью и фамилией, сделанную для меня по индивидуальному заказу а-ля творение Церетели. Это была самая большая и вычурная табличка на весь райком. Больше, чем даже у первого секретаря.

И она грела мне душу - я ощущал себя если не пупом земли, то уж точно – первым его заместителем.

Обломали меня довольно скоро...

* * *

влксм Должность райкомовского референта была весьма привлекательной. Я возглавлял районную комиссию по интернациональному воспитанию молодежи, в рамках которой отвечал – как это громко звучало в те годы - за прием иностранных делегаций, а на самом деле просто за прием молодежных туристических групп, и за отправку лучших комсомольцев района в туристические поездки по белу свету.

Последнее для повышения собственного авторитета в собственных глазах было особо значимым, ибо от меня зависело, поедет комсомолец Корчагин нежиться на пляжах Болгарии или по моей милости будет невыездным и проведет отпуск у тетки под Самарой.

Выбирать самых достойных и утверждать их кандидатуры было поручено комиссии по выезду за рубеж при райкоме комсомола, заместителем председателя которой я опрометчиво был назначен свыше.

Работка моей комиссии была высоко интеллектуальная. У всякого претендента на вылазку за рубеж, рекомендованного комсомольским собранием его предприятия и бюро комитета комсомола, профкомом, партийным комитетом и руководством, я должен был проверить уровень знаний по вопросам внешней и внутренней политики и степень преданности идеалам коммунизма.

Ведь общее собрание комсомольцев, комитет комсомола, партком и руководство предприятия, допрашивая будущего туриста на своих заседаниях, могли прозевать потенциального диссидента. И моя комиссия должна была своевременно выявить политически неустойчивого...

И неважно, что после моей комиссии кандидату на поездку еще предстояло пройти утверждение на бюро райкома комсомола, комиссию старых большевиков при райкоме партии, бюро райкома партии... Любой из 16 инстанций вменялось быть начеку!

С этой целью в райкоме партии мне вручили список вопросов, которые я должен был задавать кандидатам на поездку, - что-то вроде экзаменационных билетов. Причем задавать поголовно всем, независимо от того, едут они отдыхать или работать, учиться, лечиться или жениться. Как сказали в райкоме партии, исключений быть не должно ни для кого, ибо каждый обязан достойно представлять нашу великую страну и демонстрировать политическую зрелость.

Вопросы не отличались разнообразием. А потому помню лишь самые популярные: «Чем Конституция 1937 года отличается от Конституции 1977?», «Кто написал комсомольский Устав?», «Как зовут первого секретаря ЦК комсомола?», «Почему царская Россия продавала зерно за рубеж, а советская его там закупает?»...

Бредом сумасшедшего мне это тогда не казалось. И как настоящий карьерист я с прилежанием взялся за дело...

* * *

В один из дней на комиссию пришла – запомню на всю жизнь! – миленькая девушка, вернее – уже будущая мама. Звали ее Виктория Далья. Она была столь хороша собой, что мужская часть моей комиссии готова была утвердить ее на поездку в Италию без всякой проверки.

Но я не мог нарушить партийную дисциплину и осыпал ее вопросами из списка.

Виктория оказалась барышней исключительно не подготовленной - она не знала элементарного: сколько в ЦК компартии СССР членов, а сколько кандидатов в эти члены. И не могла назвать фамилию ни одного...

Утвердить такого незрелого претендента на поездку, да еще и в капиталистическую страну, я права не имел.

Рекомендация, с которой мне пришлось выступить, и которую поддержала вся комиссия, была как приговор:

- Вам, Виктория, рано выезжать за рубеж. Подготовитесь – приходите...

Через две недели она снова предстала перед нашими очами. И снова знаниями не блеснула. На этот раз она не смогла ответить, в каком году был написан «Манифест коммунистической партии».

- Как же вы, Виктория, с такой-то политической незрелостью собираетесь представлять в Италии советскую молодежь? – менторским тоном протянул я. – Вот спросят вас про Манифест, а вы ни в зуб ногой... Что подумают о советских людях в Италии?

комис У будущей мамы лез уже не только живот на нос, но, пока я читал мораль, и глаза полезли на лоб. Она встала и словно с трибуны провозгласила:

- Да какое мне дело до манифеста! Какое мне дело до итальянской молодежи! Я еду к своему итальянскому мужу в Рим рожать! Я не буду, освобождаясь от бремени, обсуждать с итальянскими акушерками манифест и, извините, ваших членов...

На глазах Виктории выступили слезы. Это был вопль обиды и отчаяния.

И я вздрогнул. На протоколе я поставил резолюцию «Утвердить».

Через две недели, как выяснилось, Виктория Далья засыпалась на аналогичной комиссии в райкоме партии. И меня вместе с моим вторым секретарем вызвали на ковер ко второму секретарю райкома КПСС товарищу Морзинову.

Имел меня товарищ с каким-то особым сладострастием.

По его поручению мое персональное дело о халатности, допущенной при выполнении обязанностей зампреда комиссии, было рассмотрено на бюро райкома комсомола, и мне было объявлено первое взыскание.

Ведь недоглядел, не выявил. И чуть было не выпустил за границу диссидента.

Виктория к мужу в Италию так и не попала. Рожала она в нашем московском роддоме. Во время родов что-то пошло не так...

К несчастью, она не стала матерью. А итальянец не стал отцом...

Была ли в этом доля и моей вины, как комсомольского функционера, тоже изрядно потрепавшего ей нервы, не знаю...

Это был первый эпизод в моей комсомольской биографии, заставивший меня усомниться в праведности моих партийных взглядов, идеалов и свершений.

А вскоре случился и второй...

* * *

Позорная для Советского Союза война в Афганистане требовала постоянного вливания новых ресурсов – материальных, человеческих...

Вертолеты нашего широко известного завода имени Миля были едва ли не основой наших военно-воздушных сил в Афгане. Осенью 1983 года без всяких видимых причин в них начала отказывать какая-то гидравлическая система. Местные техники сломали голову, но к причине так и не подобрались.

Решено было вызвать из Москвы заместителя главного инженера завода – он уж точно разберется.

Сам завод, как и ныне, располагался близ подмосковных Люберец, а его администрация в Москве, в нашем Сокольническом районе.

Именно поэтому утверждать кандидатуру на командировку в Афганистан довелось моей комиссии. Это был молодой, но очень талантливый инженер. Можно сказать, самородок.

В геликоптерах он разбирался несравнимо лучше, чем в политике. А потому на моей комиссии по выезду за рубеж, даже учитывая мой печальный опыт с Викторией Далья, я не стал истязать молодого инженера вопросами из учебника о научном коммунизме. Ведь вряд ли ему пришлось бы обсуждать с душманами и содержание комсомольского Устава.

верт Он ехал не на золотые пески у Черного моря. Он ехал под пули. И это было понятно всем.

На комиссии мы пожелали ему удачи и единогласно проголосовали: пусть едет.

Через неделю меня снова вызвали в райком партии.

В тот же кабинет. К тому же партийному боссу.

Я не слышал, что он говорил. Точнее, не слушал. Я боялся, что его слова вызовут бурю эмоций, с которой я не сумею совладать. И, не дай Бог, плюну в его сытую морду.

На бюро райкома мне объявили выговор и на некоторое время от работы в комиссии отстранили.

Молодой инженер в Афганистан не полетел – идеологически неустойчив, политически неграмотен.

В Афганистан срочно отправили заместителя секретаря комитета комсомола завода по идеологической работе - бывшего слесаря завода. Он успешно – еще бы! – прошел все 16 инстанций и буквально поразил всех глубоким знанием работ Ленина и Маркса.

Нашел ли он причину выхода из строя наших военных вертолетов, мне не известно...

* * *

Но не все было так печально.

Случалось и улыбнуться.

От спортивного общества «Спартак», располагавшегося на территории Сокольнического района, для участия в Чемпионате Европы по вольной борьбе в Будапеште был рекомендован один из наших выдающихся спортсменов. Не припомню точно – то ли чеченец, то ли дагестанец.

Помню лишь, что уши у него были очень смешно завернуты в трубочку.

Русским языком он владел крайне плохо. Но зато, говорят, прекрасно владел приемами вольной борьбы. И потому был чуть ли не единственной надеждой советского спорта на сокрушительную победу.

Перед заседанием комиссии мне позвонили из парткома общества «Спартак»:

- Ты там не очень... Он, может быть, и подкован политически, да только выразить свою подкованность не сможет. Будь снисходительным. Он нам точно золото привезет!

Терять мне уже было нечего, я хорошо понимал, что вскоре вылечу из райкома, поэтому решил руководствоваться просто здравым смыслом. Но совсем не задавать ему вопросы уже было нельзя.

В те годы в политической системе СССР существовали две Палаты: Совет Союза и Совет национальностей. Чем они занимались, точно не знал никто, но все знали, что они есть, ибо упоминались с экранов телевизоров и страниц газет не реже, чем фамилия Генерального секретаря.

И потому вопрос «Сколько у нас в Кремле палат?» был самым простым. И что их две, знал даже первоклассник.

Наш вольный борец на комиссии тоже недолго думал и почти внятно, но с ужасным южным акцентом ответил:

- Палат у нас в Кремле две.

Радости нашей не было предела! Пусть теперь хоть одна партийная сволочь скажет, что спортсмен идеологически не подкован, а моя комиссия выпускает за рубеж черт знает кого!

Дудки!

Но какой-то ретивый член комиссии почему-то решил уточнить:

- Да, правильно. А не скажешь ли нам, какие?

Мы все замерли, мысленно проклиная выскочку. В мертвой тишине было слышно, как спортсмен играет бицепсами.

- Палаты две, - зачем-то повторил он. - Грановитая и оружейная.

Смеяться на комиссии было нельзя - могли и политическое дело пришить. Поэтому наши физиономии исказились в беззвучной улыбке, а туловища мелко затряслись.

Райком партии одобрил кандидатуру спортсмена. И не было в этом ничего удивительного. Не владея никакими языками, кроме родного, вряд ли за рубежом он был способен вступать в дискуссию и доказывать преимущества социалистического строя.

И мое увольнение было отложено на неопределенное время...

* * *

Отправлять молодежь за границу – это было только половиной моих обязанностей. Вторая половина требовала от меня иностранную молодежь принимать, демонстрируя ей наши «передовые» предприятия с «продвинутым» производством.

Воистину продвинутых было ничтожно мало – везде еще преобладал изнурительный ручной труд. Оправдать его можно было только на кондитерской фабрике: мол, в конфеты надо вкладывать душу, а вложить можно только руками.

баб Туристы из-за бугра любили захаживать на кондитерскую фабрику имени Бабаева – там всегда иностранные «делегации» щедро угощали удивительно вкусными конфетами и поили ароматным чаем. И даже на дорогу выдавали каждому по 2-3 коробки дефицитных конфет.

Довелось мне в один из летних дней 1984 года устроить на фабрике чаепитие и для туристов из Швеции. Сверху меня предупредили: скандинавы настроены антисоветски, возможны провокации, требуется предельная осторожность.

Шведы, впрочем, при виде тонны разнообразных конфет на длинном столе на время утратили способность к провокациям и принялись остервенело набивать желудки.

Когда их пятые точки начали прилипать к стульям, а выпитый чай уже сочился из негерметично закрытых мест, они наконец вспомнили, зачем они тут. И на нас посыпались вопросы.

Самые безобидные звучали примерно так: «Почему в ваших магазинах есть игральные карты, но нет мяса?», «Почему вам не хватило 40 послевоенных лет, чтобы навести в стране порядок?», «Почему проигравшие во Второй мировой войне живут лучше, чем вы – победившие?».

Присутствовавшие на смычке секретарь парткома фабрики и комитет комсомола в полном составе объяснялись как могли, причем с неизменно виноватым выражением лица. И один лишь дядя в белом халате, не севший с нами за стол, дремал в уголочке, всем своим видом показывая, что его лично никто ни о чем не спрашивает, а потому лично он отвечать никому не обязан. И вообще: его дело - закрыть глаза, ибо в этом случае лучше начинают работать уши...

И вдруг прозвучал вопрос, на который партийно-комсомольский актив ответить не рискнул.

- А почему возле гостиниц, где у вас проживают иностранные туристы, так много проституток? – спросил рыжий швед, вытирая растаявший на губах шоколад.

Все посмотрели на меня: мол, ты из райкома, ты тут главный, значит, тебе и разруливать.

Времени на раздумья не было. И я отпарировал:

- Да потому, что советский мужчина – это воплощение высочайшей нравственности и морали. И шлюхам остается только идти к интуристам...

Комсомольский актив поперхнулся. Дядя в уголочке открыл глаза, расправил плечи, на которых под халатом, похоже, прятались минимум майорские погоны, и заулыбался лишь уголками губ – пробил его час...

Переводчица, заикаясь, спросила:

- Это п-переводить?

- Конечно, - сказал я.

Она перевела.

Шведы натянули на лица каменные маски, сгребли в карманы несъеденные конфеты и гуськом побрели на выход.

В 9 часов следующего дня телефонный звонок в моем отделе разорвал утреннюю тишину.

- Товарищ Травин, - захрипела трубка, - это соседи... Колесников. Зайди, пожалуйста.

Соседями называли районный отдел Комитета госбезопасности. Он действительно располагался в соседнем доме на первом этаже в самой обыкновенной квартире за дверью, обитой самым обычным дерматином. Вывесок на ней не было никаких. За наличник были засунуты лишь крохотные таблички «Сидоровым 1 звонок», «Шниперсонам 2 звонка». Для конспирации.

Старший лейтенант Колесников встретил меня весьма радушно. А как же иначе можно было усыпить мою бдительность...

- У тебя со шведом вчера разговор был, - он осторожно заглянул в какие-то бумаги, тщательно скрывая текст от моего любопытного взгляда. – Филипом Улофссоном. Знаешь такого?

Я отрицательно покачал головой.

- Ну как же, - лейтенант изобразил удивление, - ты же с ним так мило общался...

- Знать бы, что он Улофссон..., - отрезал я.

- Ну не юли, - лейтенант нахмурился. – Когда и при каких обстоятельствах ты с ним познакомился?

- Вот вчера и познакомился, – мой возмущенный разум уже почти закипал.

Лейтенант Колесников придвинулся ко мне поближе и шепотом обложил тирадой:

- А вот у нас другая информация.

Затем последовал его доверительный рассказ о том, как я некоторое время назад познакомился с гражданином Швеции неким Улофссоном, который в Советском Союзе бывает довольно часто, и что-то с ним не поделил. Что именно – предстоит выяснить. А вот вчера, случайно встретив шведа на чаепитии, дерзко ответил зарубежному гостю на его безобидный вопрос. И огрызнулся я, видимо, потому, что с давних пор испытываю к Улофссону личную неприязнь.

- Так? – лейтенант испытующе заглянул мне в глаза.

- Нет, не так, – отрезал я.

В чем был истинный смысл наезда на меня, я не понимал. В объяснительной я честно написал: ранее со шведом знаком не был, общих дел с ним не имел, в конфликт не вступал, ни за что ему не мстил.

На протяжении месяца к соседям меня вызывали еще раза три.

И каждый раз разговор был ни о чем. Складывалось впечатление, что комитетчики выявили в районе всех диверсантов, но остался единственный неразоблаченный оплот шпионской сети – это я.

Вскоре меня оставили в покое. А в райком комсомола из отделения КГБ полетела негласная депеша: «неблагонадежный».

* * *

В 1986 году меня вытурили из Сокольнического райкома комсомола. Моя монументальная табличка с фамилией и должностью, возвещавшая, что в этом кабинете «жил и работал Виктор Травин», была низвергнута.

В те годы из любого предприятия провожали с характеристикой – для дальнейшего ее предъявления по новому месту работы. Нередко выдавались и такие, с которыми не принимали даже на должность дворника.

Такая характеристика светила и мне.

Характ Но в конфликт вмешался все тот же высокий покровитель, пропихнувший меня на работу в аппарат райкома. Он уговорил первого секретаря не ломать мне жизнь, ибо быть вышвырнутым с комсомольско-партийной работы в те годы было хуже, чем отсидеть 15 лет за изнасилование, убийство и грабеж.

Это было бы клеймо на всю оставшуюся...

Меня вызвали в кабинет первого и сказали:

- У нас не повернется рука написать, что ты политически грамотен, идеологически устойчив, благонадежен и вообще... Так что пиши сам. А мы уж закроем глаза и подпишем.

И я написал.

* * *

На второй год моей работы в редакции газеты «Московский комсомолец» решением общего собрания я был единогласно избран... секретарем комитета комсомола.

- Ребята, - воскликнул я, - да вы с ума сошли! У меня знаете, какой зуб на комсомол?

- Знаем, знаем, - отчаянно замахали они руками, - потому и выбираем.

Однако похоронить организацию, едва получив в руки бразды правления ею, было как-то неловко. А собирать комсомольские взносы, ставить штампики в комсомольские билеты «Уплачено ВЛКСМ», выпускать стенгазету и проводить комсомольские собрания меня хватило месяца на три.

Весной 1988 года я собрал комсомольские билеты у сотрудников редакции и с их благословения отправился в Краснопресненский райком комсомола.

На стол первого секретаря товарища Буслаева я вытряхнул из мешка все красные корочки и торжественно заявил:

- Всё! Я упразднил в редакции комсомольскую организацию.

Первый секретарь опешил:

- Как это? Упразднение не предусмотрено ни Уставом, ни...

- Да мне по барабану, – перебил его я. – Нет у нас больше комсомольской организации, и точка.

И тихо вышел.

Это не было смелым поступком. К тому времени уже дал гигантскую трещину фундамент под коммунистической партией, затрещал и постамент под комсомолом.

Не сегодня-завтра все развалилось бы само.

Но мне важно было собственными руками поставить на комсомоле крест.

И я поставил.

Весть о ликвидации комсомольской ячейки была встречена в редакции троекратным "ура!".

...Оглядываясь на прошлое, на свою комсомольскую деятельность, все больше понимаю, как бездарно прожигалось время на бесполезные собрания, никчемные заседания и прочие бессмысленные потуги.

Впустую тратилось не просто бесценное время.

Безвозвратно уходили мои лучшие годы...
 

Глава 25. Как я отбил барышню у Аллана Чумака

чумак7 ...С плеча Светланы свисал кусок разорванного платья. И тогда я схватил ее обеими руками и буквально втащил в свой номер. Закрыть дверь Чумак мне не дал – он просунул в щель правую конечность в дорогом ботинке, отчего мне пришлось с размаху, словно по футбольному мячу, пнуть по не прошенной ноге.

«Поколение Пепси» наверняка помнит одного из самых знаменитых кудесников 90-х годов прошлого века Аллана Чумака – человека, удивительным образом дурачившего миллионы обездоленных сограждан, потерявших веру в официальную медицину.

А между тем, Аллан Чумак – это целая эпоха излечения страждущих через его фотографии, опубликованные в газетах, и воду, заряженную им через телевизор для придания ей «целебных» свойств.

чумак Спрячьте, господа, улыбку. Это было. Наши мамы и папы, бабушки и дедушки, в подавляющем большинстве ежевечерне замиравшие в те годы с банкой воды перед телевизором, помнят...

В конце 80-х, увлекаясь на журналистской стезе разоблачением разного сорта аферистов, именовавших себя экстрасенсами, ясновидящими и колдунами, я попал в поле зрения выше означенного Аллана Владимировича. В один из дней он позвонил мне и будто старому приятелю, по-свойски предложил:

- Старина, читаю тебя... Мне нравится, как ты пишешь. Приезжай ко мне в гости – есть деловое предложение.

В квартире на улице Академика Королева меня радушно встретили хозяин квартиры, его молодая, уже не первая жена, маленький симпатичный мальчуган и щедро сервированный стол.

Предложение сулило безбедную жизнь:

- Буду брать тебя с собой на гастроли по стране, как пресс-секретаря. Твоя задача: накануне нашего приезда пропихивать в местные газеты твои статьи. Ну, сам понимаешь... Обо мне, - он скромно потупил взгляд. – От местных журналюг толку мало – они, как правило, писать не умеют. Заодно и разоблачать перестанешь – убедишься, что все-таки есть высшие силы...

Размер обещанного мне ежемесячного гонорара произвел на меня столь сильное впечатление, что моя рука с гигантским куском хлеба, густо намазанным черной икрой, застряла на полпути к открытому от удивления рту.

Это была сумма, примерно раз в 50 превышающая ту, которую за мою писанину платила редакция газеты «Московский комсомолец».

10.000 рублей.

Это были сумасшедшие по тем временам деньги.

И я сказал «да!».

Правда, я не пообещал, что прямо сразу приступлю к написанию панегириков вперемежку с дифирамбами. Мне, мол, сначала надо посмотреть на «колдовскую» кухню изнутри.

На самом деле во мне боролись два противоположных чувства: нежелание подрывать авторитет журналиста, весьма успешно разоблачающего магов и чародеев, и желание ежемесячно получать по 10.000 рублей.

И в состоянии внутренней борьбы я вскоре отправился с Чумаком на гастроли.

Спальный вагон поезда «Москва-Киев» был абсолютно пуст: Аллан Владимирович купил места во всех купе, чтобы случайные попутчики и не случайные поклонники маэстро не докучали.

В конце вагона в своем купе сидела и не высовывала нос лишь напуганная соседством со знаменитостью молоденькая проводница.

* * *

Рано утром нас встретил разгоряченный Киев. Афиши на всех улицах и площадях буквально кричали: «Республиканский стадион. Исцеление за один вечер! Аллан Чумак!». У театральных касс кипели страсти.

Но до массового исцеления киевлян было еще далеко. Первым делом Чумак пожелал встретиться с министром здравоохранения Украины и показать ему, как на самом деле надо лечить.

Самый молодой в украинском правительстве министр Юрий Спиженко от официальной церемонии приема большого гостя из Москвы быстро перешел к неофициальной и задал вопрос прямо в лоб: мол, с чем, товарищ, пожаловали?

Товарищ извлек из кармана пачку своих фотографий – вполне высокохудожественно скроенных, обвел загадочным взглядом министра, его заместителя, начальников двух главков, помощника и торжественно изрек:

- Я предлагаю вам лечить чернобыльских больных с помощью моих фотографий.

Последствия чернобыльской катастрофы, увы, еще напоминали о себе, поэтому министр оживился:

- А це ж як?

Чумак вручил министру фотографию и прочитал выученную наизусть инструкцию:

- Надо фотографию поднести ко лбу больного и совершать ею круговые движения.

 Спиженко, словно знаменитый доктор Мечников, который привил себе сифилис и тиф, чтобы найти от них вакцину, принялся проводить эксперимент на себе. Он долго водил фотографией перед лбом, а когда понял, что какой-нибудь эффект уже должен был наступить, но почему-то не наступил, остановился и растерянно произнес:

- Щось я нічого не відчуваю...

- Конечно! И не почувствуете! Вы же не в ту сторону крутите! – наставил его на путь истинный Чумак.

Министр опять приложил фотографию и завертел ею в обратную сторону. Спустя пару минут он наконец сообразил, что в глазах подчиненных выглядит явно не по-министерски. И с плохо скрываемым раздражением протянул, видимо, бракованную фотографию Чумаку:

- І так теж нічого не відчуваю.

Аллан Владимирович нашелся мгновенно:

- Это потому, что вы здоровы, и у вас ничего не болит. А как заболит, почувствуете.

Новаторский метод лечения ни министра, ни его заместителей не впечатлил, и потому в больничных палатах официально не прижился.

Провал, впрочем, нисколько не смутил великого комбинатора. И утром следующего дня мы отправились покорять Киевский завод безалкогольных напитков «Росинка».

* * *

 Актовый зал «Росинки» был набит работниками завода, казалось, под потолок: для многих это был первый и единственный шанс увидеть живого Чумака на расстоянии вытянутой руки.

С такой – протянутой рукой – на сцену, где в президиуме восседал директор завода, Чумак и я, вскарабкалась старенькая женщина и едва не упала в ноги Аллану Владимировичу:

зал Дайте хоч потриматися за вас...

Подержавшись за руку Чумака, она спустилась в зал, бормоча:

Ось тепер можна і вмирати...

- Ну зачем же умирать? - Чумак обвел взглядом зал и взял быка за рога. - Я приехал к вам, чтобы вы жили долго и счастливо! А для этого потребуется всего лишь выпускать заряженную мною воду. Вам ничего и делать-то не придется – все будет происходить само. А польза для здоровья и прибыль для вас будут колоссальны!

Со стульчика во втором ряду встал и представился усатый дядька:

- Главный технолог Мищенко Мыкола Степанович. Как это – само? Не понял...

Чумак извлек из кармана десяток своих фотографий и доходчиво объяснил. Мол, на емкость, из которой по бутылочкам разливается вода, надо будет приклеить одну - она и сделает свое дело. Зарядит, то есть. А когда план по заряженной воде будет выполнен, фотографию придется сковырнуть, и потечет уже обычная вода.

Мыкола Степанович что-то прикинул в своем мозгу и вкрадчиво изрек:

- Дык, это... Сопрут фотографию. Аккурат во время розлива и сопрут. А где ж мы столько новых возьмем?

Зал недовольно зашипел на главного технолога – он походя лишал каждого члена коллектива уникальной возможности обзавестись бесценной фотографией для личных нужд.

Чумак запустил руку в другой карман и выудил магнитофонную кассету.

- Вот, - он потряс ею в воздухе. – Можно включить на розливе магнитофон с моей кассетой.

Мищенко одобрительно закивал головой:

- Вот это другое дело. Много кассет не сопрут – магнитофоны не у всех есть...

С третьего ряда поднялся главный инженер:

- А что на кассете записано, позвольте спросить...

Из зала раздались возгласы: «Да! От кассеты не вредное излучение? И что там вообще?».

wx1080 Чумак широко улыбнулся:

- Не вредное. Даже наоборот – очень полезное. А записано там..., - он помялся. – Там записано, как я молчу.

Зал одобрительно загудел, дескать, язык за зубами еще действительно никому не принес вреда...

Исцелив напоследок страждущих коллективным сеансом, Чумак, директор и я отправились в бухгалтерию – надо было прикинуть, какой навар и кто будет иметь.

Прикинули: 30 процентов завод, 70 – целитель.

И ударили по рукам.

По дороге в гостиницу я вывел Чумака из упоения:

- А на кассете действительно Вашего голоса нет?

- Нет, - подтвердил комбинатор.

- И моего голоса тоже?

Чумак посмотрел на меня как на идиота, но ответил:

- Тоже.

- Ну тогда мне, пожалуйста, хотя бы процентов 5 от прибыли. На кассете я ведь тоже молчу.

Чумак юмора не оценил и брезгливо поморщился.

Выпуск заряженной воды был налажен довольно скоро. И потекли ручейки: водички - в бутылочку, денежек - в карман... 

Вот, когда я окончательно убедился, что молчание - золото.

* * *

Вечером следующего дня десятки тысяч киевлян битком набили республиканский стадион, ныне - спортивный комплекс «Олимпийский». До начала представления оставались считанные минуты, а перед зданием стадиона все еще суетились тысячи зрителей – они осаждали три грузовых машины, из которых предприимчивые хохлы продавали трехлитровые банки для желающих зарядить воду не через телевизор, а живьем.

Банки, цена которым в базарный день не более 15 копеек, разлетались по рублю. А последние уходили и вовсе по 3.

Внушительная очередь нервно шевелилась и перед сортирами, ведь в банки надо было еще набрать воды.

Носики краников, однако, будто назло клевали самое донышко раковин, отчего подсунуть трехлитровую банку под струю не было никакой возможности.

Предприимчивые пацаны из «воротил» местного бизнеса нашли выход: они надели на краны резиновые шланги и резво обслуживали всех, кто был способен заплатить 50 копеек.

Сеанс начался с опозданием на час.

Что там происходило, я не знаю. Смотреть на людей, сидевших в обнимку с банками, источающих мольбу в воспаленном взгляде, утративших способность здраво мыслить, было невыносимо.

Невыносимо было и смотреть на комбинатора, который упивался всем происходящим.

И я ушел.

Утром я постучал в номер Чумака:

- Вы меня простите, Аллан Владимирович, я уезжаю в Москву.

- Как же так? Ты же еще не все увидел! У нас же завтра...

- Мне достаточно, - перебил его я. – Спасибо за все. Желаю успеха.

Жрать в ресторанах за счет Чумака, спать в номере дорогого отеля за счет Чумака, разъезжать по Киеву на роскошном Мерседесе за счет Чумака, при том, что – я уже точно знал – мои впечатления о поездке в газете «Московский комсомолец» встанут ему поперек горла, было просто нечестно.

В вагоне поезда «Киев-Москва» под стук колес я уже мысленно стучал на пишущей машинке: великий комбинатор ничего нового не изобрел... Уже 2 тысячи лет страждущие молятся на икону, 2 тысячи лет пьют святую воду... Ты, Аллан Владимирович, вместо иконы подсунул им свой портрет, а вместо святой воды – тобой «заряженную»... Нет, ты не совершил чуда... Ты знаешь, что вера – это пусковой механизм... И ты просто оседлал веру людей, переставших во многое и многим верить...

Через несколько дней после моего возвращения газета опубликовала огромную – на всю полосу – статью под названием «Чумакиада».

Герой моего повествования позвонил и сухо сказал:

- Я даже не читал - из названия все понятно, – он устало выдохнул. - Ты думаешь, я в тебе ошибся? Нет. Я заранее знал, что этим все закончится. Но я хотел дать тебе шанс...

* * * 

Полгода спустя Ассоциация парапсихологов дружественной Болгарии пригласила со всей Европы на конференцию в Софию ясновидящих, телепатов и прочих «волшебников». И журналистов, разумеется.

Среди приглашенных оказался и я.

Шабаш был крайне не интересным и не открывал ничего нового. Намного интереснее было ежевечернее общение с нашими «делегатами», половина из которых не скрывала, что на банальных фокусах просто зарабатывает деньги, а вторая – явно страдающая расстройствами личности – искренне верила, что послана на землю с миссией спасения.

Вечером третьего дня по отелю пронесся слух: на конференцию сегодня приехал сам Чумак. И ближе к полночи на пороге номера отеля, служившего нам площадкой для дискуссий, вырос он – «тот самый Мюнхгаузен».

Наши взгляды скрестились как шпаги, но мы не подали виду, что излечились от взаимной симпатии.

В начале первого ночи изрядно окосевший администратор киевских программ Чумака некий Александр хлопнул себя по лбу:

- Итить твою... Совсем забыл. Моя же племянница здесь... Этажом выше. Я вас сейчас познакомлю.

Вскоре в дверях показалась хоть и полусонная, но от этого не менее привлекательная барышня.

- Светлана, - представил племянницу администратор, - между прочим, стюардесса международных рейсов. Сегодня в Софии, завтра в Киеве...

Чумак пересел на перила дивана, взял стюардессу за руку и усадил на свой стул. С той минуты он не сводил с нее глаз, а потом и вовсе принялся бесцеремонно обнимать. Она смущалась, краснела, пыталась уклониться от объятий и виновато поглядывала почему-то на меня. В ее взгляде читалось что-то вроде оправдания – «а что я могу поделать...».

Ближе к часу я пожелал всем спокойной ночи и подался к выходу – рано утром предстояло отправиться на встречу с Вангой.

thumb В половине второго меня разбудило громкое хлопанье дверей в коридоре, шумная возня и женский голос, переходящий на визг. За ним последовал отчаянный стук в дверь моего номера. Я открыл. В мою руку вцепилась Светлана, за ней стоял Чумак и предпринимал отчаянные попытки убрать ее от моей двери. С плеча Светланы свисал кусок разорванного платья. И тогда я схватил ее обеими руками и буквально втащил в свой номер.

 Закрыть дверь Чумак мне не дал – он просунул в щель правую конечность в дорогом ботинке, отчего мне пришлось с размаху, словно по футбольному мячу, влепить по незваной ноге.

 ...Утром мы тихо разъехались. Я - в деревню Петриче, Светлана – в аэропорт.

Вскоре она отказалась от международных авиарейсов и в качестве бортпроводницы начала регулярно летать в Москву.

Светлана не стала героиней моего романа.

Да и роман был какой-то уж очень мимолетный.

Как рейс «Киев-Москва»...

Глава 27. Как я ...

(уже скоро)